«Февральская революция. Попытка актуализации темы»
РУС. MOLD.
» » «Февральская революция. Попытка актуализации темы»

«Февральская революция. Попытка актуализации темы»

17-03-2017, 13:30
Просмотров: 175
  
Версия для печати   
«Февральская революция. Попытка актуализации темы»Константин Старыш: «Это неизбежный процесс — сто лет назад и сегодня. Любое самодержавие исторически обречено».
Уважаемые друзья, товарищи!

Для себя лично я обозначил тему своего выступления следующим образом: «Февральская революция. Попытка актуализации темы». Я, разумеется, далек от идеи о столетней цикличности истории человечества. Однако если внимательно вглядываться в окружающее нас общественное, политическое пространство, можно обнаружить много общего с событиями, которые происходили век назад, с тем контекстом, в котором они происходили. К тому же связь между этими эпохами сегодня пытаются выстроить вне зависимости от нашего желания и даже вне зависимости от самой исторической логики.

О чем идет речь? На протяжении последних примерно 25 лет на всем постсоветском пространстве происходит ползучая реставрация. Происходит она и на культурном, и на политическом уровне.

Ползучая реставрация

«Февральская революция. Попытка актуализации темы»О культурном уровне этого процесса мы можем судить по буквально насаждаемой моде на тот весьма противоречивый период, по героизации, романтизации, идеализации той эпохи и ее главных героев. Все это смердящее порохом, кровью, потом, гноем, интригами время присыпается золотым тальком. Последняя изящная эпоха — «вальсы Шуберта и хруст французской булки», «Господа офицеры, голубые князья» — заслоняет собой отчаянье оторванных от не своей, чужой земли крестьян в кишащих вшами окопах и раздавленных рабским трудом рабочих на военных заводах. Нам все больше и больше нравится вглядываться в события столетней давности сквозь кружевную розовую вуаль или в лучшем случае — театральный лорнет. То, что раньше пренебрежительно именовалось «старорежимным», постепенно становится коллективной ностальгией, и следовательно — мечтой. Ах, как они галантно подходили к ручке, шутили по-французски, делали книксен. Вывод: самодержавие — идеальная форма правления, чреватая всеобщим благоденствием, просвещением и величием державы. Даешь, стало быть, царя-батюшку!

Из той же системы идей и церковная канонизация последнего русского царя, которого за 12 лет до отречения назвали Николаем Кровавым. Ну и так чтобы на этот счет не обольщаться: в ночь со второго на третье марта Николай Второй подписывает отречение, а уже шестого церковь призывает молиться за благоверное Временное правительство. Которое, к счастью, просуществовало не настолько долго, чтобы пантеон русского православия пополнился святыми князем Львовым и эсером Керенским под видом праведников и страстотерпцев.

Все это говорит только об одном: безусловно, существует госзаказ на самодержавие, на очистку его имиджа, сглаживание исторических противоречий, которые его окружают. Как следствие — создание общественного запроса на царя. Откуда тянутся корни этого госзаказа, не так уж и сложно догадаться.

Мы с вами наблюдаем целый ряд несменяемых годами, десятилетиями единоличных режимов. В некоторых государствах уже запущены семейные монархические династии. Для того чтобы сделать эти режимы несменяемыми и единоличными, новые самодержцы вмешиваются в законодательство, меняют Конституцию, постоянно наращивают пропагандистский и карательный аппараты. Особую роль в государственном управлении начинает играть тайная полиция, как бы она ни называлась в той или иной стране.

И это тоже естественно: самодержавная власть не может не впасть в паранойю, ей не могут не мерещиться заговоры, она, наконец, не может существовать без врагов — мнимых или подлинных. Поскольку исключительно наличие угрозы в состоянии сплотить население вокруг самодержца.

Возьмем элементарный пример из истории чуть более чем столетней давности. Вступление России в Первую мировую войну, которая стала, по Ленину, движущей силой Февральской революции и оказалась роковой и для царя, и для его семьи, и для всего монархического строя. Кстати, вот вам еще аналогия с сегодняшним днем: когда начинается мировая война — неважно, горячая, как в 1914-м, или холодная, как сегодня, — в стороне не отсидеться никому, в эту воронку втягивает всех. Даже такие, казалось бы, безобидные и слабые страны, как сегодняшняя Молдова.

Так вот, всё чаще приходится слышать, что Россию втянули в эту войну. Наверное, не без того. Но не стоит забывать, что тема войны была крайне популярна в России. В отличие от самого царя и его семьи, чья репутация к тому моменту была изрядно подпорчена связями с Распутиным. Российскому самодержавию, вне зависимости от международного контекста, была нужна эта война для того, чтобы приподнять свою популярность в глазах народа.

Несмотря на все риски — начиная с тысяч и тысяч людей, обреченных на смерть, заканчивая частными, семейными делами: любимая супруга Николая Второго была немкой, у нее в Германии проживал брат и она автоматически оказывалась под ударом. Как минимум под ударом подозрений в симпатиях к исторической родине. И все эти риски в конечном счете оправдались.

Но на тот момент Николай с нескрываемой радостью подписывает манифест об объявлении войны. И получает краткосрочные моральные и политические дивиденды в виде народной любви. Даже в ненавидимой Николаем Государственной думе прекращаются все споры. «Прекрасный порыв охватил всю Россию», — говорит император, объявляя войну. И это чистая правда. В Москве, где он делает это объявление, — ликующие толпы. Народ и партия, извините, народ и царь наконец-то едины!

Если верить нынешним молдавским телевизионным каналам, страна буквально кишит террористическими организациями, а вероятность — на выбор — войны при помощи русских танков, кровавого майдана или сепаратистского реванша по донецко-луганскому сценарию приближается к ста процентам. Ничто не ново. Все самодержавные власти похожи как по своим поведенческим инстинктам, так и по тем роковым ошибкам, которые они совершают.

Большевики на антивоенных позициях

В связи с военной истерией 1914 года хочу напомнить один небольшой эпизод. А именно: единственной партией, которая выступила категорически против участия Российской империи в войне, были большевики. Небольшая, даже меньше нашей нынешней, фракция большевиков в Государственной думе выступила с жестко антивоенных позиций, призвав народы воюющих стран сопротивляться втягиванию своих государств в эту империалистическую бойню.
И это был единственный голос разума в сошедшей с ума империи. И этот голос разума казался на тот момент безумным в стране, охваченной милитаристской горячкой. Чем закончилось? Всю большевистскую фракцию арестовали, осудили за государственную измену и сослали в Сибирь. История любит такие парадоксы: царизм в России могла сохранить на еще какое-то время позиция его будущих могильщиков.

Уже через пару лет позицию большевиков будет разделять подавляющее большинство населения измотанной, обескровленной войной России, а лозунг «Нет войне!» станет одним из главных лозунгов Февральского восстания. А тогда, когда они ее высказывали, они были обречены на непонимание.

«Февральская революция. Попытка актуализации темы»И тут я не могу не вспомнить совсем недавние события в Республике Молдова — проведенные в нарушение Конституции президентские выборы и принципиальная позиция коммунистов по их бойкоту и непризнанию их результатов. Позиция, так же не понятая большинством населения, как и в 1914-м. В Сибирь, конечно, никого не сослали. Но какие-то неприятные элементы политической, да и общественной обструкции нам на себе испытать пришлось. Однако, как показывают события более чем столетней давности, общество имеет обыкновение прозревать. Лишь бы позиция оставалась такой же принципиальной.

Проблема абсолютной монархии — зацикленность власти на одном человеке

Как всякая революция, Февральская стала результатом стечения многочисленных субъективных и объективных факторов. К примеру, американский исследователь русской революции Ричард Пайпс сводит все к личности последнего русского царя. Дескать, был слишком слаб, царствовать не любил, был склонен к уступкам, оказался неэффективным, потому и дал себя свергнуть.

Если это и правда, то лишь частичная. В конце концов, восстание 1905 года Николай подавил достаточно эффективно. Да, он был вынужден пойти на уступки после январских революционных выступлений, объявить гражданские свободы и даже впервые ввести в России законодательную власть в лице Государственной думы. Но ведь он весьма эффективно ей противостоял, то и дело применяя право вето.

Это, в общем-то, не говорит о персональной слабости Николая. Когда надо, он правил железной рукой. Тут, как ни странно, все просто. Время абсолютных, практически ничем не ограниченных монархий давным-давно подошло к концу. В Европе, кроме России, их уже нигде не было. Русскому царю и его полномочиям завидовали все сохранившиеся монархи. Один пример, достаточно нам близкий.

В своей книге «Записки губернатора» бывший губернатор Бессарабии, князь Урусов, описывает встречу с королем Румынии в Яссах. То ли в 1903-м, то ли 1904 году. Так вот, король Карл, конституционный монарх, упомянул о единстве российской власти, о возможности проводить важные изменения без обсуждения в парламенте, изменчивый состав которого вносит в управление государством рознь и непоследовательность.

Очень характерный ответ Урусова, честного российского чиновника: мол, все не так просто. У нас, в абсолютной монархии, сказал Урусов, сколько министерств, столько и правительств. Каждый из министров имеет самостоятельный доклад у государя, и каждый из них гнет свою линию, не справляясь с тем, что делается в соседнем министерстве.
 
Таким образом, подытожил Урусов, как раз единства управления в России и нет, поскольку лично государь не в состоянии одним своим руководительством обеспечить ту связь между министерствами, которая достигается солидарностью всех членов кабинета министров. Совет министров — фикция, никакого отношения к управлению страной он не имеет, заканчивает мысль губернатор Бессарабии Урусов.

Я уж молчу о том, насколько это похоже на здесь и сейчас. Центр управления Молдовой вынесен за рамки правительства, которое является — правильно, господин Урусов, — чистой фикцией. Мы же не собираемся с вами всерьез рассуждать о том, что правительством управляет премьер-министр Павел Филип, а правительство проводит какую-то разумную и консолидированную политику.

Волей или неволей задолго, почти за полтора десятилетия, до Февральской революции порядочный и передовых взглядов чиновник выразил главную проблему абсолютной монархии: зацикленность всей властной, простите, вертикали на одном всего лишь человеке. А уж как он называется — царь, президент или координатор — совершенно не важно.

И этот всего лишь человек по определению не в состоянии обеспечить единство и последовательность государственной политики во всех многочисленных областях жизни. Особенно в эпоху перемен, особенно когда перемены происходят очень быстро, когда процессы, происходящие в стране, в мире, в обществе, часто противоречивы, никем и никогда не описаны, поскольку происходят впервые, рождаются на стыке отжившего старого и еще не наступившего и не осознанного нового. Когда от этого всего лишь человека требуется повышенная реактивность, способность к молниеносному самообучению, умение вскрывать любую проблему и принимать безукоризненные по своей четкости, справедливости и дальновидности решения. То есть обладание всеми признаками Бога. А ведь он всего лишь человек, хоть и уверовавший в собственную исключительность и избранность. Так что слаб не сам царь, а система, на него сориентированная и им олицетворяемая.

Об этом мы еще поговорим, а пока вернемся еще буквально на минуту в Яссы 1904 года. Румынская пресса, как и сегодняшняя молдавская, которая пытается во всем ей подражать, и тогда, в начале XX века, грешила некоторым фантазерством. В отчетах о прибытии короля Карла в Яссы упоминался и губернатор Урусов. Вечерние румынские газеты, рассказывая о ликовании, с которым толпа встречала короля, написали: «Мы видели слезы на глазах русского генерал-губернатора и слышали, как он прошептал: "О, почему мне не суждено видеть своего царя, окруженного любовью и доверием своего народа”».

Урусов этих слов, конечно, не произносил. Но вопрос о народной любви и доверии к монархии в России, безусловно, важный вопрос, когда мы говорим о революции сегодня, в условиях ползучей реставрации. Ведь что произошло в феврале 17-го? В какие-то считанные дни развалилось, рассыпалось в прах классическое триединство, на котором простояла тысячелетняя российская монархия.

Те самые духовные скрепы, о которых так много говорится сегодня. Бог, царь и Отечество. Ну, или в другой версии, в которой царь стоит во главе этой триады: за царя, за Родину, за веру. Русский философ Василий Розанов с некоторым изумлением писал по горячим революционным следам: в три дня слиняла Российская империя. Согласитесь, такое не могло произойти вдруг, в одночасье.

Имитация реформ — тогда и сейчас

«Февральская революция. Попытка актуализации темы»Выдающийся ученый, исторический социолог, профессор Георгий Дерлугьян в одной из своих монографий обращает внимание на то, что в 1917 году вообще-то никто не считал революцию неожиданной. К ней в принципе все было готово.

Во-первых, колоссальный исторический и вполне себе революционный бэкграунд: крестьянские бунты против рабского крепостного существования, Пугачев, Разин, — это все про патриархальную и патерналистскую Россию, Россию икон и тараканов, как говорил Троцкий, для которой батюшка — это царь.

На рубеже XIX и XX веков, когда и до России докатывается индустриализация, крестьяне, зараженные вирусом бунта, едва залеченного виселицами, топорами, шпицрутенами и каторжными кандалами, перебираются в города. И там начинают вспыхивать индустриальные конфликты. Конфликты, которые монархия подавляет с чрезмерной, неадекватной жестокостью. Как привыкла. Их усмиряет даже не полиция, а военные, конные казаки, которые, не задумываясь, рубят их шашками. Насмерть.

Дерлугьян пишет, что число жертв индустриальных конфликтов в Российской империи на несколько порядков превосходит аналогичную статистику европейских государств. Счет рабочих, ежегодно погибавших в столкновениях, бунтах и на каторге, шел на сотни по сравнению с единицами в Германии и Британии конца XIX века. Явный перебор, но тут уж как обычно: кто ж их считает, а бабы еще нарожают.

Иными словами, русский пролетариат, несмотря на свою малочисленность (всего лишь около трех процентов населения империи) и относительно неплохие заработки, к моменту решающих революционных битв был весьма закаленным, боевитым и готовым на многое. Наверное, эту протестную энергию можно было бы как-то распылять, как-то выпускать через клапан в свисток. Но вот в чем проблема — не было у российских рабочих начала XX века ни клапана, ни свистка.

Георгий Дерлугьян прямо пишет: царский режим боялся дать им политическую надежду на реформы в виде парламентских партий и профсоюзов. И это, по всей очевидности, не проблема лично царя Николая Второго, а любого самодержавия. Неважно, в XX оно существует веке или в XXI, в условиях индустриализации или постиндустриального общества, в огромной империи или маленькой Молдове. Оно всегда сопротивляется настоящим реформам, сулящим гражданские и демократические свободы, и всегда видит в них угрозу для себя.

Максимум на что способно самодержавие — и тогда, и сейчас — на имитацию реформ. Что-то вроде широко объявленной реформы избирательной системы или реформы юстиции в Республике Молдова, или даже проведения антиконституционных выборов президента, которые ничего не изменили в сути системы да, пожалуй, лишь укрепили ее. И созыв Госдумы, чей рабочий ритм полностью подчинялся воле царя, после революции 1905 года был имитацией, как и нынешнее законотворчество молдавского парламентского большинства, полностью подчиненное воле нашего самодельного самодержца.

Свобода, равенство, братство — как реальность

Но само время, изменившиеся экономические условия требовали новых общественных отношений, а значит, не имитации, а реальных изменений. Парадоксальным образом это могло бы сделать монархию устойчивее, но лишило бы ее статуса самодержавия. А это — непосильная задача для самого самодержавия, склонного преувеличивать народную любовь к себе как историческую данность.

Ну не может самодержавие воспринимать себя как атавизм, как бревно на пути истории. Поэтому оно всегда или почти всегда выбирает абсолютную власть, обрекая себя на грядущее свержение и мученичество. Именно поэтому ни одна из модернизационных реформ не доводится до конца, что создает дополнительные предпосылки для свержения и мученичества.

Пример приводит тот же Дерлугьян, который пишет не только об измордованном пролетариате как главной движущей силе революции, но и тех, кто вооружил его идеей, кто создал и поддерживал революционные ожидания. И это тоже из области незавершенных реформ. «К XIX веку, — пишет Георгий Дерлугьян, — в Российской империи сложилась вполне себе европейская система университетского образования, но так и не было создано профессиональных и комфортных позиций для современного среднего класса».

Так и не найдя себе достойного применения, знаменитая русская интеллигенция стала ощущать себя совестью народной, испытывать негодование по поводу рабского и даже скотского положения простого люда и самостоятельно возложила на себя миссию эпохального обновления. А эпохальное обновление — это и есть свержение самодержавия. «На тронах поразить порок», — писал русский интеллигент Пушкин уже после первой, но еще до второй французской революции.

Именно Французская революция 1848 года для его интеллектуальных потомков стала вдохновляющим примером, поскольку она переводила их отвлеченные мечтания о свободе, равенстве и братстве в практическую плоскость. Они создали революционную идеологию — в произведениях литературы, в бесконечных диспутах, статьях, а часто — в жертвенных акциях прямого действия типа бросания бомб в царей и царских чиновников. И снова самодержавие недоглядело, несмотря на колоссальный охранный и репрессивный аппарат. Что уж там говорить: в талмудах царской охранки о большевиках всего несколько строчек — режим не чувствовал в них никакой опасности.

Коррупция, тупая бюрократия и чиновничий беспредел

«Февральская революция. Попытка актуализации темы»Итак, настроенное на бунт крестьянство, которое к тому же погнали на войну погибать за царя-батюшку, на все готовый пролетариат, который мог реализовать свои права только в ходе революционной повестки дня, революционная интеллигенция, славшая пламенные манифесты с каторг и из ссылок, и, наконец, национальные окраины.

Тюрьма народов — это ведь не просто броский термин. К моменту описываемых событий империя перестала быть источником модернизации для национальных окраин, каковой она была в начале XIX века. А перестала, поскольку сама уже не соответствовала времени, воспроизводя на местах все свои самые негативные качества — коррупцию, тупую бюрократию, чиновничий беспредел, подавление инакомыслия. К тому же пошла мода на национальные суверенитеты, основанные на национальной же культуре, национальных кадрах. И на эти запросы самодержавие не в состоянии было реагировать адекватно, каким-то другим способом, кроме закручивания гаек. А нам еще рассказывают, что самодержавие может осуществлять эффективный государственный менеджмент.

Так где же неожиданность в Февральской революции? Напротив, мы имеем ситуацию, при которой самодержавие оказалось в абсолютном социальном вакууме. Все основные категории населения империи были настроены антимонархически и революционно. На кого было опираться самодержавию? На чиновников? На полицию? На армию? На Распутина и его мистические прозрения? На семью?

По всей видимости, последнему русскому царю казалось, что этого вполне достаточно. И это роковая ошибка: вне социальной базы, с опорой только на зависимых служащих, на ближайшее окружение, на клиентеллу никакая власть не является ни вполне легитимной, ни жизнеспособной. Это то, чего никак не может понять и наше сегодняшнее доморощенное самодержавие, ожидаемо делающее ставку на членов клана. Николая потом подвели все — и полиция, и армия, и чиновники, и даже семья. Для вихря истории это были очень слабые подпорки.

Карикатурное самодержавие

Самодержавие, погруженное в патриархальные представления о самом себе, приближения этого смерча не чувствовало. А ведь это было очевидно. Даже не по участившимся стачкам на заводах, не по роптанию в очередях за хлебом, а по самой тонкой, самой чувствительной к любым изменениям сфере — сфере искусства.

Да, еще читают про березки и навоз у почвенников Клюева и Есенина, да, еще дышит духами и туманами символизм. Но передовой частью потребителей культуры уже овладевает футуризм — с его культом машин и механизмов, грохотом, устремленностью в будущее, может, слишком радикальным, избыточным отрицанием прошлого. Он утверждается через скандал и эпатаж, но ведь утверждается же! И всем этим грохотом и лязгом он буквально вопиет: грядут перемены, грядет новый мир!

Но власть этого не слышит — мало ли какие-то молодые люди хулиганят. И для меня лично иллюстрация главного исторического противоречия, которое сделало революцию неизбежной, — это противоречие между этим грохочущим слогом Бурлюка и Маяковского, разрушительным, но одновременно жизнеутверждающим футуристическим пафосом и той патриархальной, карамельной пасторалью, которую мы обнаруживаем в переписке царя и царицы.

Все эти сердечки, ангелочки, Аликс (так он ее называл), Ники (так она его), все эти охи-вздохи, вся эта созерцательная рефлексия. Эти бесконечные отсылки к мистическому опыту Распутина — вначале живого, а после и мертвого. Мол, он с того света тебя благословляет. Очевидная попытка подменить диалектический материализм магическим реализмом. Короче, сплошной самообман.

В Питере уже революционные события, а Николай (между прочим, верховный главнокомандующий в ставке воюющей армии) пишет в своем дневнике: «Долго болтал ногой в ручье». И тут же обещание супруге: буду твердым повелителем. Куда уж тверже? Вот как хотите, но болтать ногой в ручье в момент, когда в столице уже идут боестолкновения восставших с полицией, стрельба, пожары, — это и есть символическое выражение исторической обреченности. Кстати, о символистах. Секретарем Чрезвычайной комиссии по расследованию преступлений царизма стал поэт Александр Блок.

Итак, совершенно очевидным образом исторически устарела сама система самодержавия, характерная для феодализма, а на дворе уже дымила трубами заводов индустриальная эпоха. Ну а личность царя, по всей видимости, действительно не самого сильного в имперской истории России, его семейные проблемы и даже исторические обстоятельства, в которых оказалась Россия накануне революции, лишь ускорили необратимый и неизбежный процесс смены общественно-политических формаций, и так изрядно задержавшийся по сравнению с другими европейскими государствами. Ну, русские долго запрягали, зато поехали быстро — так увлеклись, что пока не свершили социальную революцию, не остановились.

Конечно же, были эти обстоятельства, которые стали не столько, на мой взгляд, причиной революции, сколько безжалостным фоном, на котором все недостатки самодержавия проявились во всей своей неприглядной четкости.

Об одном мы уже упомянули: война. Поначалу вполне себе победоносная, и по этой причине крайне популярная, она постепенно стагнирует, становится вялотекущей, требует все больших и больших финансовых, материальных, человеческих ресурсов. И самодержавие в полной мере демонстрирует, что оно не в состоянии адекватно управлять государством в экстремальных условиях. И значит, не в состоянии управлять государством вообще. И тогда появляются общественные организации, объединяющие промышленников, часть политического класса, которые не только берут на себя государственные функции, но и вполне с ними справляются.

Да, они оперировали государственными деньгами, да, там бывали случаи коррупции, но этим общественным организациям удается куда более эффективно, чем зацикленной на фигуре царя государственной системе, справиться со всеми вызовами, с которыми столкнулась тогда воюющая империя: и перевести промышленность на военные рельсы, и обеспечить поставки техники, вооружений, продовольствия на фронт. И как-то, знаете, все это без царя-батюшки. В скором будущем эти общественные комитеты станут одной из движущих сил революции и чуть ли не единственными относительно легитимными структурами власти. А руководитель одного из них — князь Львов даже станет первым главой Временного правительства.

Вот еще одна, примерно такая же история. Помните, я приводил слова Георгия Дерлугьяна о том, что царизм так и не рискнул дать рабочим возможность бороться за свои права через профсоюзы, через свои политические партии, которые громил нещадно. Чем закончилось? Самоорганизацией пролетариата в советы, которые впоследствии стали настоящей властью с роковыми для самодержавия последствиями.

О чем это говорит? Еще раз: неспособностью любого самодержавия отказаться от когда-то сложившейся парадигмы, вступить на новую территорию, увидеть, что мир изменился, что изменились люди, что появились новые явления, под которые надо что-то менять.

Но самодержавие всегда предпочтет бубнеж о тысячелетних традициях и духовных скрепах. А время, которое властно стучится в его золотую дверь солдатским сапогом или пролетарским ботинком, предпочтет просто не заметить. Даже из чувства самосохранения.

Еще примеры, как самодержавие, которое не в состоянии с экспертной точностью оценить изменившуюся ситуацию (единственным экспертом по всем вопросам, включая кадровые, был безграмотный сибирский мужик Распутин, а до него был еще и некий мсье Филипп, мистик и медиум, чистый авантюрист на манер графа Калиостро), совершало ошибку за ошибкой, приближая собственную гибель.

Война, лютует военная цензура, она накладывается на политическую цензуру, ужесточившуюся после революции 1905 года. Интеллигенция ропщет, пытается фрондировать, газеты выходят с белыми полосами. И чего добивается царский режим? Лишь повышения роли нелегальной печати: газета «Правда» по массовости и эффективности становится чем-то вроде «Фейсбука», как следствие — рост влияния рассеянных по каторгам и загнанных в подполье политических партий. Которые, пользуясь этим влиянием, сметут к чертовой бабушке осточертевшую царскую власть.

Кроме того, информационный вакуум, порожденный цензурой, неизбежно заполняют слухи. Они распространяются со скоростью лесного пожара. Часть из них вполне скабрезные: много говорят об интимной связи царицы с Распутиным. Но часть — политические, и в них царица и Распутин предстают германскими шпионами. В это верят даже охотнее, чем в царский адюльтер. Это хоть как-то объясняет фронтовые неудачи.

На таком информационном фоне, как правило, и случаются революции. Особенно когда самого царя нет. Он в ставке, сменив популярного великого князя Николая Николаевича и приняв на себя все военные провалы. Просто сбежал от проблем. Да так уже и не вернулся.

Еще? Да пожалуйста. Петроград, столица, становится перевалочной базой для войск. На момент революционных событий там скопилось 300 тысяч вооруженных крестьян. Наверняка в чью-то голову пришла идея, что неплохо на всякий случай иметь под боком холопов с оружием. А им просто надоело стрелять в таких же голодных, требующих хлеба горожан, как и их семьи, и они просто повернули оружие против царизма, припомнив ему все, начиная с крепостного права. Питерский историк Лев Лурье рассказывает об унтер-офицере Кирпичникове из Волынского полка, который просто пристрелил командира в ответ на приказ выступать против бунтовщиков, после чего весь полк с оркестром перешел на сторону восставших, запустив цепную реакцию братания армии с революцией. Ну знаете как — от копеечной спички Москва сгорела, а великие революции начались с человека по фамилии Кирпичников. Очень и очень символично. Неспособность любого самодержавия, время которого ушло, перестраиваться под быстро изменяющийся мир, превращают любой его шаг в нелепицу, десакрализуют его, а в конечном счете приводят к диаметральным результатам. Карикатуру на царя свергать завсегда проще.

Не дворцовый переворот, а революция масс

Карикатурность любого самодержавия проявляется и в неспособности вменяемо оценить собственную роль в заданных исторических обстоятельствах. Хорошо, например, известна реакция Николая на очередное предупреждение о возможности революционных выступлений: «Ах, опять о заговоре, я так и думал, что об этом речь, мне и раньше говорили. Добрые, простые люди все беспокоятся. Я знаю, они любят меня и нашу матушку Россию и, конечно, не хотят никакого переворота. У них-то, уж наверное, более здравого смысла, чем у других». Как-то так. Причем, что характерно, система устроена таким образом, что этот инфантильный идиотизм овладевает ближайшим окружением и передается дальше по всей вертикали власти.

Например, все донесения о революционных брожениях министр внутренних дел, очередной ставленник Распутина Протопопов, тупо клал под сукно со словами: «В России нет и не будет революции. Бог не допустит». Закончится это тем, что о начавшихся беспорядках царь узнает только на третий день.

У царицы (по большому счету первого лица в отсутствие государя) — свои источники информации. Вот что она пишет Николаю в ставку: «Подруга Лили говорила с извозчиками. Они говорили ей, что к ним приехали студенты. Они объявили, что если они выйдут утром, в них будут стрелять. Какие испорченные типы. Конечно, извозчики и вагоновожатые бастуют. Но они говорят, что это не похоже на 1905 год, поскольку все тебя обожают и только хотят хлеба. Какая теплая погода».

Склонность ассоциировать себя с народом и государством характерна для любого самодержавия. В том числе для нашего, уже вполне карикатурного.
 
 
Вспомним недавние заявления председателя парламента о том, что формирование нынешнего правительства ни много ни мало спасло страну от исчезновения. Смотрите, как оно забавно перекликается со словами императрицы, зафиксированные французским послом Палеологом: «Царизм есть сама Россия. Россию основали цари». Практически один в один. Я убежден, что и нынешние самодержавные правители Молдовы искренне убеждены, что делают для страны и народа великое благо. И поэтому незаменимы.

Этот информационный анабиоз, эта уверенность в непреходящем чувстве народной любви, отсутствие адекватной обратной связи, как следствие — искаженная картина реальности, непонимание реальных настроений в обществе всегда играют с самодержавием злую шутку. Что сто лет назад, что сейчас.

Ну посмотрите: вместо того, чтобы обратить внимание на острейшие социальные проблемы, проблемы невостребованности интеллектуалов, крестьянского рабства, сословной обреченности пролетариев, он, например, маниакально ищет заговоры. Заговоры были, в них участвовали тогдашние элиты, промышленники, политики, генералитет, в том числе и члены его собственной семьи, великие князья, вымотанные распутинщиной, усилившейся ролью Александры Федоровны, резким ухудшением репутации монархии. Но они готовили тихий, семейный дворцовый переворот, а вовсе не революцию. И намечены эти планы на попозже, на апрель. И поди знай, свершилось бы или нет — дело-то семейное.

Главный же корень зла для себя и режима царь видит в Думе. В Думе сидит лояльнейшее большинство: кадеты, октябристы, — пупсики. Все, чего они хотят, это учреждения так называемого «ответственного министерства», правительства, подчиненного Думе.

Требование времени вообще-то. Но никакое самодержавие не склонно к политическому альтруизму, не желает делиться властью. Ведь это будет уже не самодержавие, так желанное якобы народом. Вдумайтесь: в последний раз он отказывает главе Думы Родзянко в учреждении ответственного министерства 27 февраля 17 года, когда революция уже была в разгаре. Больше того, заготовил указ о роспуске Думы. Потом он все-таки подпишет манифест о даровании правительства, подчиненного Думе, но этого уже никто и не заметит. Все ждут только манифеста об отречении от престола.

Все это время — 25-го, 27-го — председатель Госдумы, ненавистный, как он говорил, надоедливый толстяк Родзянко шлет в ставку отчаянные телеграммы: «В Петрограде анархия. Правительство парализовано. Военные части стреляют друг в друга. На улицах беспорядочная стрельба. Молю Бога, чтоб ответственность не пала на венценосца. Положение ухудшается. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии». И только сейчас — по этим телеграммам — он понял, что за беспорядками не стоят эти болтуны из Госдумы и не контролируют ситуацию, что это не дворцовый переворот, организованный элитами. На улицы вышла чернь, народ, обожающий, конечно, своего царя, но очень хотящий хлеба.

Любое самодержавие обречено. И заканчивается праздником Свободы

Февральская революция, по моему глубокому убеждению, была классической, настоящей цветной революцией без методичек Джина Шарпа и печенек Виктории Нуланд. Спонтанной и яростной. Безжалостно и точно ударившей в самое слабое место — в самодержавие. Где тонко, там и рвется.

Наше сегодняшнее самодержавие идет ровно по тому же пути, что и Николай. Оно ищет заговоры, оно борется с оппозицией, разрушает политические партии, репутацию их лидеров. А реальная опасность, как показывает опыт Февраля, — в этом самом любящем народе, которому хочется хлеба. И который после отречения просто не захотел никакого другого царя, никакого другого самодержавия.

Итак, чтобы не было никаких иллюзий. Все — от писателя Паустовского и поэта Блока, до философа Бердяева — описывают случившееся как праздник, праздник освобождения. Свобода — главное слово тех дней. Вдруг всем — от крестьянина до поэта — стало ясно, что они вообще-то жили в захваченном государстве. И вот теперь, когда пала монархия, оно освобождено. Тысяча лет под царями, триста лет под Романовыми — и вот наконец свобода и никакого верноподданичества, которое якобы у народа в крови. Оказалось, что в крови-то на самом деле мечта о свободе. Никто по ним слез не лил. И даже великий князь Кирилл щеголял в эти дни с красным бантом на груди.

И это на самом деле неизбежный процесс — сто лет назад и сегодня. Любое самодержавие исторически обречено. И неважно, выращивали его 300 лет в романовской лаборатории, либо оно выскочило к нам из чащи молдавской кодровой зоны. Схескачать dle 10.6фильмы бесплатно
Рейтинг статьи: